В Иерусалиме перестаешь молиться так, как привык понимать молитву: говорить, говорить, говорить что-то Богу. Тут начинаешь слушать Ответ и боишься своим молитвословием перебить. Его перебить.
Этот Ответ рвется из пряной арабской лавки, из наивной коптской церквушки и из выстреливающей своей устремленностью в небо евангелистской кирхи. Из магазина расписанных вихрастой вязью тарелочек, из хрипа усатого мулата с черешневыми глазами, дерущего твой рукав: «О’кей, мистер, фифти шекель фор зис»… Бог шепчет тебе басом бронированного израильского полицейского, опустившего ствол в тесном проходе виа Долороза. Бог подает тебе кофе смуглой рукой с белыми ногтями — в маленькой чашечке в виде вздутой виолончели. Бог молчит вместе с тобой под кошмарным знаком «пятая остановка». А когда побредешь к шестой и будешь робко лыбиться зазывному Where are you from? из каждой платочной лавки, Бог тихо скажет тебе:
«Вот видишь, это Я. Так Я живу в этом мире, так Я разрешаю Себя не замечать. Мой мир, Моя любовь, — скажет Бог, — ты так мало поменялся с той поры, как Я ступил сюда Человеком, но ты — Мой, все-все Мои красивые-красивые дети, вы все — Мои, вы все — Моя Любовь. Только Она».
А после Бог поведет тебя в баптистский молитвенный дом, а из него, мимо францисканской церкви — к бенедиктинцам. От них, мимо идолов Себе в сувенирной лавке, Он покажет тебе армян, грекокатоликов и греков-православных, болгарскую церковь и римско-католический пышный костел…
И Бог опять скажет тебе:
«Вот гляди, и это Я, так по-разному Я разрешаю про Себя сказать, так по-разному я разрешаю к Себе обратиться».
И тут скоро по-южному завечереет…Вы сядете … И будете молчать. И в какую-то секунду вдруг не станет слышен ни один язык. И как раз тогда, когда упавшую на мостовую каплю хумуса начнет слизывать кошка, ты вдруг поймешь, что увидел весь мир. И что нет никакой особой Святой земли, а вся планета, весь этот мирок — Святой. Святой — с секунды, когда всего несколько человек — малюсенькая группка — заметили в небе звезду чуть ярче других. Даже тот знак так нежно, будто извиняясь, вторгался в уклад и свободу созданий.
Иерусалим
Ты увидел здесь весь мир. Ты ходил по фалангам Божьих пальцев, и почти всякое слышимое здесь слово «Бог» произносилось так, что если его стали бы писать, то вывели бы с маленькой буквы. Вывели бы — интуристы с фоткой на фоне Его страдания; пилигримы, норовящие схватить сколько можно много благодати от всякого святого; экскурсоводы, утоляющие чье-то неверие справкой о вере; звонки мобильных у извершия Голгофы: «Привет, знаешь, где я сейчас?».
Ты видел весь мир.
Мир, в котором ничего уже не осталось, кроме Него и Надежды.
(24)